Home Главы Интервью 2014 Diary of Dreams: «Бедствия - это самые захватывающие моменты бытия»

Diary of Dreams: «Бедствия - это самые захватывающие моменты бытия»

E-mail Печать
март 2014 © Doreen Krase, Orkus
перевод с немецкого для the Valley © Morgana Himmelgrau

      Его окружает какое-то особенное безмолвие. Кажется, будто вся жизнь целиком покинула это холодное и скудное место. Всепроникающая тьма, которую не пронзает даже открытое око. Это конец? И тогда раздается шорох, отдельные звуки, крохотные мгновения надежды, нарастающие и превращающиеся в музыкальное инферно на грани отчаяния. «Dogs of War», «Malum», «Daemon» - как молнии сверкают эти треки перед его внутренним взором, и тогда материализуется всеохватывающее название: «Elegies in Darkness»...


      Adrian Hates: В этом есть что-то невероятно подавляющее, когда ты закрываешь глаза и целую вечность стоишь в темноте, напевая вполголоса свои элегии. Я тоже воспринимаю элегии не как нечто лишенное надежд, а как что-то, надеждами бедное, что-то гнетущее, печальное, - и это-то и есть то, что представляет собой новый альбом, то, о чем он рассказывает. Абсолютно важную роль играет также чувство, будто тебя одолели, но не в том смысле, будто ты находишься "под сильным впечатлением", а в смысле, что ты "бессилен против чего-либо". Я заметил, что я снова очень сильно проникся темами, с которых когда-то начинал. Т.е., темами одиночества, изоляции, тем полным мраком, который приходит вместе с ними. Это безумно захватывающая тематическая область и прямо-таки неистощимый источник вдохновения. Я имею в виду: наблюдать за собой, когда тебе страшно или когда тебе плохо... Я ведь всегда говорю: бедствия - это самые захватывающие моменты бытия.

      Orkus: Но это ведь действительно общие темы, которые вы проработали в альбоме, не так ли? В противном случае, у тебя должен был бы быть чертовски плохой год.
      Adrian Hates: В действительности этот год вовсе не был для меня скверным. Думаю, что особенно плохой год сделал бы и тематику очень одномерной, спектр был бы очень сильно сужен. Когда же у меня совершенно нормальный, прекрасный и уравновешенный год, то где-то на дне бьют ключом различные темы, которые просто надо выплеснуть. Баланс человек восстанавливает тогда, когда позволяет выйти наружу тому, что этому балансу вредит. И как раз это я и сделал.

      Orkus: То есть, эти мысли и чувства в определенной мере являются постоянной твоей частью?
      Adrian Hates: Вообще-то, да. Психически во мне всегда уживались обе мои стороны, в том числе что касается их эмоциональности, и они обе должны проявиться во мне в полной мере. Во-первых, та, которую можно было бы описать как мало-мальски нормальную или незаметную, или, как говорят мои соседи: «Он все же вполне мил». И затем эта другая – мрачная, темная сторона. Если человек проживает ее подростком, родители обычно говорят, он перебесится, с возрастом пройдет. В любом случае, я могу проследить ее фактически до своего детства. У меня мысленно перед глазами то, как я слушал музыку, как моя мать слушала ту музыку, которую я и сегодня могу вызвать в воспоминаниях, а я был тогда максимум семи лет от роду. И я знаю в точности, какой эффект произвело на меня прослушанное (это было одно из произведений Моцарта), что оно со мной в эмоциональном плане сделало. Это произведение привело меня в совершенное смятение. И нечто подобное я всегда могу проследить по всем этапам своей жизни. Эти чувства по-прежнему во мне, они меня никогда не покидали. Это – мое второе Я, которое путешествует вместе со мной. И я его изживаю, потому что оно должно вырваться наружу, иначе мне будет плохо. И изживаю я его именно в мрачной музыке. Ваш глубокоуважаемый главный редактор сказал мне как-то после концерта, что он в отношении ни одного из музыкантов, с которыми он и в частном порядке немного знаком, не испытывал того, как стоящий на сцене человек разительно отличается от того, каким он его знает в частной жизни. Мне это показалось в высшей степени интересным тезисом, я также могу с ним согласиться, так как этот процесс превращения происходит уже за кулисами. Только это нельзя представлять себе в утрированном смысле как историю доктора Джекила и мистера Хайда. Ты просто позволяешь выйти на свет эмоциям, позволяешь тем чувствам себя одолеть, которым в твоей обычной будничной жизни нет места.

      Orkus: И что это за мрачные мысли?
      Adrian Hates: Я бы это так не назвал. Это в меньшей степени мысли, скорее это – базовое чувство. Нечто тяжелое, меланхоличное, что, однако, вплотную граничит с яростью и агрессией. Для меня эти чувства лежат невероятно близко по отношению друг к другу. Глубокая печаль чуть ли не сменяется чувством ярости и несправедливости, и наоборот. Мне кажется, это невероятно захватывающе. И это хорошо, что я могу дать волю этим эмоциям, ведь если бы у меня была самая обычная работа, на которую я должен был бы ходить с восьми утра и до пяти вечера, то после я должен был бы провести полчаса кое у кого на кушетке. Возможно, я чудаковат, я же всегда это говорил. (усмехается)

      Orkus: Только если кто-то захотел бы назвать чудачеством мрачную музыку и круглосуточную работу. В этот раз было снова также?
      Adrian Hates: Мы снова работали так же, как во времена "Nigredo" или "(if)", и делали это исключительно в собственной студии. Это была очень интенсивная работа, что неизбежно случается, когда ты привязан к одному пространству. Это, с одной стороны, похоже на убежище, а с другой - на тюрьму. Месяцами сидеть в одной и той же комнате и с тоской смотреть наружу иногда не так просто (ухмыляется). Совершенно интересным оказалось открытие, которое я сделал, послушав первые записи вокала для "Dogs of War" (это один из первых треков, для которого я записал окончательную версию вокальных партий). На заднем плане черновой версии я услышал щебет большого количества птиц. Записи я делал в разгар лета - и вот теперь сижу тут, в январе, слушаю те записи. Я был потрясен тем, как пролетело время.

      Orkus: А также тем, сколько всего прошло мимо тебя, не так ли?
      Adrian Hates: Да, лета у меня не было. Не говоря уже о том, что оно и без того достаточно мимолетно, так получилось, что я почти всё это время работал.

      Orkus: Что ты делаешь, если всё же больше не выдерживаешь в этой маленькой тюрьме? Бывало ли, что ты просто вынужден выйти и в итоге всё-таки выходишь?
      Adrian Hates: Я едва ли мог себе это позволить. Был в силе девиз: «Держаться! Продолжать работу!». И мне это нужно. Я должен оставаться дисциплинированным и мне нельзя прерываться, иначе у меня будут проблемы с тем, чтобы снова вернуться к тому, на чем остановился. День паузы для меня означает, что в следующий раз мне потребуется полдня на то, чтобы снова въехать в оставленную тему. Как будто я теряю нить. Тебе нужно сперва оживить те эмоции, которые у тебя были, чтобы затем суметь продолжать с места остановки, имея четкое представление, имея то самое чувство уверенности в рабочем процессе. Оно теряется. Притом очень быстро. И это отвратительно. Мне это совершенно не нравится. В отдельных случаях я ставил себе по воскресеньям будильник на восемь утра, чтобы у меня было время и я мог использовать весь день для работы. И есть я нормально тоже не мог. Прием пищи у меня в это время был очень бессистемный. В других случаях я работал над вокальными партиями одного трека восемь часов, конечно, всегда с 5-10-минутными паузами, во время которых я занимался обработкой аудио, чтобы дать немного отдохнуть связкам. И в это время я выпивал по три литра чая. Но, в целом, работа длилась по 6-8 часов в день.

      Orkus: И съедалось всё, что было холодным и случайно съедобным?
      Adrian Hates: И, прежде всего, минимальными порциями. Каждый, кто это слышит, думает, что я страдаю анорексией. (ухмыляется) Утром перед работой – два ломтика тостов с маслом, после первой половины рабочего времени – еще два ломтика тостов с маслом, и на этом всё. Но больше и не получается, потому что у меня нет сил, если я сыт до отвала. Я тогда не могу хорошо петь. Перед концертом то же самое. За три, четыре, пять часов до выступления я ничего не могу есть. На процесс переваривания затрачивается безумно много энергии, а мне она на 100% нужна для пения. В этом есть что-то аскетическое. Ты себя ограничиваешь.

      Orkus: Жертвуешь собой для работы.
      Adrian Hates: Именно. А еще для эмоций, ради чистоты чувств. Звучит чрезмерно высокопарно, но я серьезно. И в тот день, когда я заканчиваю запись вокальных партий, я делаю, конечно, сперва паузу и съедаю что-нибудь путное. И делаю это в удобной дозировке, чтобы не свалиться сразу в постель и не уснуть из-за переедания. Но это не значит, что я всё время практикую это психопатическую пищевую манию. Это происходит только в те дни, когда я должен петь. Но это стóит мне действительно многих сил и энергии, и я по-настоящему рад, когда напеты и записаны последние вокальные партии и я знаю: вот, теперь точно конец. В сущности, это всегда являлось и является для меня окончанием работы над альбомом. Всё остальное я могу воспринимать с достоинством. (ухмыляется)

      Orkus: Знаешь ли ты к началу работы, как должна будет в итоге звучать песня или даже весь альбом?
      Adrian Hates: Да, и вообще-то на достаточно ранней стадии. Как правило, уже через полчаса-час, после того, как начну работать над песней. Я считаю, что в этом альбоме снова наблюдается довольно ярко выраженная многогранность и он охватывает различные стили, однако всегда остается верен себе. В нем мы используем несколько довольно прогрессивных подходов.

      Orkus: По-любому. На альбоме есть и несколько очень непривычных моментов. У вас есть даже относительно веселая песня. По крайней мере, в мелодии присутствует определенная легкость, в то время как текст - глубоко печален.
      Adrian Hates: Тогда ты можешь иметь в виду только "Dream of a Ghost".

      Orkus: Супер, сразу узнал.
      Adrian Hates: Да, потому что это единственный трек, обладающий определенной открытостью и являющийся при этом в высшей степени меланхоличным.

      Orkus: Абсолютно. Он начинается с необычной для вас легкости, а потом ты начинаешь петь и вся легкость бытия уходит прочь.
      Adrian Hates: (смеется) Да, так и есть.

      Orkus: У вас есть несколько композиций, которые начинаются крайне редуцированно и даже почти напоминают классические музыкальные произведения и лишь затем по-настоящему взрываются.
      Adrian Hates: Да. Для меня было важно наличие этих очень небольших и сокровенных моментов, которые позже полностью высвобождаются и превращаются во что-то совершенно огромное, мощное и тяжелое. Так, чтобы ты просто ударялся о стены со всех сторон и напрямую сталкивался с этими эмоциями, превосходящими по силе. Не поглаживать, а сразу давать оплеуху.

      Orkus: При этом для меня заметно сильно выделяются немецкоязычные песни. Они производят невероятно сильное воздействие. Причиной этому, пожалуй, сами композиции? Или англоязычный слушатель воспринял бы их с точностью до наоборот?
      Adrian Hates: Нет, у немецкоязычных композиций есть некая монолитность, что-то особенно дерзкое. В любом случае, мы бы не смогли провернуть это со всеми песнями, это было бы неудобоваримо. Мне думается, такие треки как «the Game», «Dream of a Ghost» или «a dark embrace» усваиваются уже легче, но, тем не менее, несут в себе тяжесть, меланхолию и печаль. Они скорее подходят сегменту типичных песен Diary of Dreams. Но я считаю, что весь этот альбом является очевидно альтернативным высказыванием и допускает отчетливую категоризацию по ту сторону поп-, рок- и мейнстрим-сегмента музыки. Для меня этот альбом - ледяное и кристально чистое проявление той музыкальной сцены и того музыкального жанра, из которых мы вышли. И именно там я чувствую себя хорошо, и именно там мы как дома.